design by Gendolf

Zeркало сайта

Смысл жизни

[ Home ] [ Up ] [ Мысли ] [ Стихи ] [ Life ] [ Хроники ] [ Rules ]

Введение

Вопросы жизни и смерти, извечные поиски смысла жизни, это все те вопросы, которые задает себе человечество на протяжении всего периода своего существования. Ответы на эти вопросы одновременно лежат на поверхности и но в глубине. Многие философы поднимали вопросы о смысле жизни и так и не находили ответа. Почему же этот извечный вопрос постоянно витает в мыслях людей, почему вновь рожденный, через много лет снова и снова задает себе этот волнующий вопрос. Потому что человек, это “жалкое существо” на фоне вселенной, не может смириться с той мыслью, что он просто родился, “заброшенный” и покинутый в этом мире, и ему необходимо найти свой путь к “стране теней”. Его мозг лихорадочно, изо дня в день пытается решить эту головокружительную головоломку Создателя, и лишь немногие находят его, а даже если и набредут на него случайно на тропинках поиска, то могут не воспринять его как ответ, ибо он гениально прост и одновременно чрезвычайно сложен для понимания. И только избранные могут постигнуть суть замысла Творца, когда на них снисходит озарение, когда они, словно бабочки, расправляют крылья своего мозга, видя всю гениальность мира, и постигая смысл бытия.

Имеет ли человек право на смерть. Это достаточно сложный и многогранный вопрос, который связан не только с самим человеком, прежде всего с его психологией и моралью, а также с обществом, с которым человек сосуществует. Этот вопрос отражен в философии экзистенциализма (Альбер Камю) и в других направлениях. Различные религии также затрагивали и будут в будущем исследовать данный вопрос. Так имеет ли человек право на смерть? Ответ зависит от человека, и с какой точки зрения этот вопрос будет рассмотрен.

Содержание

1 Истинная жизнь и ее сущность. Поиски смысла жизни

Имеет ли жизнь вообще смысл, и если да - то какой именно? В чем смысл жизни? Или жизнь есть просто бессмыслица, бессмысленный, никчемный процесс естественного рождения, расцветания, созревания, увядания и смерти человека, как всякого другого органического существа? Те мечты о добре и правде, о духовной значительности и осмысленности жизни, которые уже с ранних лет волнуют нашу душу и заставляют нас думать, что мы родились не “даром”, что мы призваны осуществить в мире что-то великое и решающее, и тем самым осуществить и самих себя, дать творческий исход, дремлющим в нас, скрытым от постороннего взора, но настойчиво требующим своего обнаружения, духовным силам, образующим как бы истинное существо нашего “Я”.

Эти мечты оправданы ли как-либо объективно, имеют ли какое-либо разумное основание, и если да - то какое? Или они просто огоньки слепой страсти, вспыхивающие в живом существе по естественным законам его природы, как стихийные влечения и томления, с помощью которых равнодушная природа совершает через наше посредство, обманывая и завлекая нас иллюзиями, свое бессмысленное, в вечном однообразии повторяющееся дело сохранения животной жизни в смене поколений? Человеческая жажда любви и счастья, слезы умиления перед красотой, трепетная мысль о светлой радости, озаряющей и согревающей жизнь или, вернее, впервые осуществляющей подлинную жизнь, есть ли для этого какая-либо твердая почва в бытии человека, или это - только отражение в воспаленном человеческом сознании той слепой и смутной страсти, которая владеет и насекомым, которое обманывает нас, употребляя как орудия для сохранения все той же бессмысленной животной прозы жизни и обрекая нас за краткую мечту о высшей радости и духовной полноте расплачиваться пошлостью, скукой и томительной нуждой узкого, будничного, обывательского существования? А жажда подвига, самоотверженного служения добру, жажда гибели во имя великого и светлого дела - есть ли это нечто большее и более осмысленное, чем таинственная, но бессмысленная сила, которая гонит бабочку в огонь? Эти, как обычно говорится, “проклятые” вопросы или, вернее, этот единый вопрос “о смысле жизни” волнует и мучает в глубине души каждого человека.

Человек может на время, и даже на очень долгое время, совсем забыть о нем, погрузиться с головой или в будничные интересы сегодняшнего дня, в материальные заботы о сохранении жизни, о богатстве, довольстве и земных успехах, или в какие-либо сверхличные страсти и “дела”, но жизнь уже так устроена, что совсем и навсегда отмахнуться от него не может ни один человек. Этот вопрос - не “теоретический вопрос”, не предмет праздной умственной игры; этот вопрос есть вопрос самой жизни, он так же страшен, и, собственно говоря, еще гораздо более страшен, чем при тяжкой нужде вопрос о куске хлеба для утоления голода. Поистине, это есть вопрос о хлебе, который бы напитал нас, и воде, которая утолила бы нашу жажду.

Чехов описывает человека, который, всю жизнь, живя будничными интересами в провинциальном городе, как все другие люди, лгал и притворялся, “играл роль” в “обществе”, был занят “делами”, погружен в мелкие интриги и заботы - и вдруг, неожиданно, однажды ночью, просыпается с тяжелым сердцебиением и в холодном поту. Что случилось? Случилось что-то ужасное - жизнь прошла, и жизни не было, потому что не было и нет в ней смысла!

Легко было не задумываться над этим вопросом, когда жизнь, по крайней мере внешне видимая, текла ровно и гладко, когда - за вычетом относительно редких моментов трагических испытаний, казавшихся нам исключительными и ненормальными - жизнь являлась нам спокойной и устойчивой, когда у каждого из нас было наше естественное и разумное дело и, за множеством вопросов текущего дня, за множеством живых и важных для нас частных дел и вопросов, общий вопрос о жизни в ее целом только мерещился где-то, в туманной дали, и смутно-потаенно тревожил нас. Но не то теперь, вместе с тем лишенные возможности наслаждаться жизнью и в этом стихийном увлечении ее соблазнами забывать о неумолимой ее суровости, мы вынуждены ставить себе вопрос: для чего жить? Для чего тянуть эту нелепую и тягостную лямку? Чем оправданы наши страдания? Где найти незыблемую опору, чтобы не упасть под тяжестью жизненной нужды?

Так сама судьба или великие сверхчеловеческие силы, которые мы смутно прозреваем позади слепой судьбы, отучают нас от этой убаюкивающей, но растлевающей болезни мечтательного перенесения вопроса о жизни и ее смысле в неопределенную даль будущего, от трусливой обманчивой надежды, что кто-то или что-то во внешнем мире решит его за нас. Можно ли обновить общую жизнь, не зная, для себя самого, для чего ты вообще живешь и какой вечный, объективный смысл имеет жизнь в ее целом? Не видим ли мы уже теперь, как многие люди, потеряв надежду на разрешение этого вопроса, либо тупеют и духовно замирают в будничных заботах о куске хлеба, либо кончают жизнь самоубийством, либо, наконец, нравственно умирают, от отчаяния, становясь прожигателями жизни, идя на преступления и нравственное разложение ради самозабвения в буйных наслаждениях, пошлость и эфемерность которых сознает сама их охлажденная душа?

Остается жизнь, сама жизнь во всей своей неприглядной наготе, со всей своей тягостностью и бессмысленностью, жизнь, равносильная смерти и небытию, но чуждая покоя и забвения небытия [1].

2 УСЛОВИЯ ВОЗМОЖНОСТИ СМЫСЛА ЖИЗНИ

Постараемся прежде всего вдуматься, что это означает “найти смысл жизни”, точнее, чего мы собственно ищем, какой смысл мы вкладываем в самое понятие “смысла жизни” и при каких условиях мы считали бы его осуществленным?

Под “смыслом” можно, в первом приближении, подразумевать примерно то же, что “разумность”. “Разумным” же, в относительном смысле, мы называем все целесообразное, все правильно ведущее к цели или помогающее ее осуществить. Разумно то поведение, которое согласовано с поставленной целью и ведет к ее осуществлению, разумно или осмысленно пользование средством, которое помогает нам достигнуть цели. Но все это только относительно разумно - именно при условии, что сама цель бесспорно разумна или осмысленна. Мы можем назвать в относительном смысле “разумным”, например, поведение человека, который умеет приспособиться к жизни, зарабатывать деньги, делать себе карьеру - в предположении, что сам жизненный успех, богатство, высокое общественное положение мы признаем бесспорными и в этом смысле “разумными” благами. Если же мы, разочаровавшись в жизни, усмотрев ее “бессмысленность”, хотя бы ввиду краткости, шаткости всех этих ее благ или в виду того, что они не дают нашей душе истинного удовлетворения, признали спорной саму цель этих стремлений, то же поведение, будучи относительно, т.е. в отношении к своей цели, разумным и осмысленным, абсолютно представится нам неразумным и бессмысленным; и вместе с тем, так как либо сами цели эти “бессмысленны”, либо, по крайней мере, остается нерешенным и спорным вопрос об их “осмысленности”, - вся человеческая жизнь принимает характер бессмысленного кружения, наподобие кружения белки в колесе, набора бессмысленных действий, которые неожиданно, вне всякого отношения к этим целям, ставящимися самим человеком, и потому тоже совершенно бессмысленно, обрываются смертью.

Следовательно, условием подлинной, а не только относительной разумности жизни является не только, чтобы она разумно осуществляла какие-либо цели, но чтобы и цели эти, в свою очередь, были разумны.

Но что значит “разумная цель?” Средство разумно, когда оно ведет к цели. Но цель - если она есть подлинная, последняя цель, а не только средство для чего-либо иного - уже ни к чему не ведет, и потому не может расцениваться с точки зрения своей целесообразности. Она должна быть разумна в себе, как таковая. Но что это значит и как это возможно? На эту трудность - превращая ее в абсолютную неразрешимость - опирается тот софизм, с помощью которого часто доказывают, что жизнь необходимо бессмысленна, или что незаконен самый вопрос о смысле жизни. Говорят: “Всякое действие осмысленно, когда служит цели”; но цель или - что, как будто то же самое - жизнь в ее целом не имеет уже вне себя никакой цели: “жизнь для жизни мне дана”. Поэтому либо надо раз навсегда примириться с роковой, из логики вещей вытекающей, “бессмысленностью” жизни, либо же - что правильнее - надо признать, что сама постановка вопроса о смысле жизни незаконна, что этот вопрос принадлежит к числу тех, которые не находят себе разрешения просто в силу своей собственной внутренней нелепости. Вопрос о “смысле” чего-либо имеет всегда относительное значение, он предполагает “смысл” для чего-нибудь, целесообразность при достижении определенной цели.

Как ни убедительно, на первый взгляд, это рассуждение, против него, прежде всего, инстинктивно протестует наше сердце; мы чувствуем, что вопрос о смысле жизни - сам по себе совсем не бессмысленный вопрос и рассуждение о незаконности самого вопроса нас не успокаивает. Мы можем на время отмахнуться от этого вопроса, отогнать его от себя, но в следующее же мгновение не “мы” и не наш “ум” его ставит, а он сам неотвязно стоит перед нами, и душа наша, часто со смертельной мукой, вопрошает: “для чего жить?”.

Очевидно, что наша жизнь, простой стихийный процесс изживания ее, пребывания на свете и сознания этого факта, вовсе не есть для нас “самоцель”. Она не может быть самоцелью, во-первых, потому что, в общем, страдания и тягости преобладают в ней над радостями и наслаждениями и, несмотря на всю силу животного инстинкта самосохранения, мы часто недоумеваем, для чего же мы должны тянуть эту тяжелую лямку. Но и независимо от этого она не может быть самоцелью и потому, что жизнь, по самому своему существу, есть не неподвижное пребывание в себе, самодовлеющий покой, а делание чего-то или стремление к чему-то; миг, в котором мы свободны от всякого дела или стремления, мы испытываем, как мучительно-тоскливое состояние пустоты и неудовлетворенности. Мы не можем жить для жизни; мы всегда - хотим ли мы того или нет -живем для чего-то. Но только в большинстве случаев это “что-то”, будучи целью, к которой мы стремимся, по своему содержанию есть в свою очередь средство, и притом средство для сохранения жизни. Отсюда получается тот мучительный заколдованный круг, который острее всего дает нам чувствовать бессмысленность жизни и порождает тоску по ее осмыслению: мы живем, чтобы трудиться над чем-то, стремиться к чему-то, а трудимся, заботимся и стремимся - для того, чтобы жить. И, измученные этим кружением в беличьем колесе, мы ищем “смысла жизни” - мы ищем стремления и дела, которое не было бы направлено на простое сохранение жизни, и жизни, которая не тратилась бы на тяжкий труд ее же сохранения.

Мы возвращаемся, таким образом, назад к поставленному вопросу. Жизнь наша осмысленна, когда она служит какой-то разумной цели, содержанием которой никак не может быть просто сама эта эмпирическая жизнь. Но в чем же ее содержание, и, прежде всего, при каких условиях мы можем признать конечную цель “разумной”?

Если разумность ее состоит не в том, что она есть средство для чего-либо иного, иначе она не была бы подлинной, конечной целью, то она может заключаться лишь в том, что эта цель есть такая бесспорная, самодовлеющая ценность, о которой уже бессмысленно ставить вопрос: “для чего?” Чтобы быть осмысленной, наша жизнь - вопреки уверениям поклонников “жизни для жизни” и в согласии с явным требованием нашей души - должна быть служением высшему и абсолютному благу.

Но этого мало. Мы видели, что в сфере относительной “разумности” возможны и часто встречаются случаи, когда что-либо осмысленно с точки зрения третьего лица, но не для самого себя (как приведенный пример рабского труда осмыслен для рабовладельца, но не для самого раба). То же мыслимо в сфере абсолютной разумности. Если бы наша жизнь была отдана служению хотя бы высшему и абсолютному благу, которое, однако, не было бы благом для нас или в котором мы сами не участвовали бы, то для нас она все же оставалась бы бессмысленной. Мы уже видели, как бессмысленна жизнь, посвященная благу грядущих поколений; но тут еще можно сказать, что бессмысленность эта определена относительностью, ограниченностью или спорностью самой цели.

Жизнь осмыслена, когда она, будучи служением абсолютному и высшему благу, есть вместе с тем не потеря, а утверждение и обогащение самой себя, когда она есть служение абсолютному благу, которое есть благо и для меня самого. Или, иначе говоря: абсолютным в смысле совершенной бесспорности мы можем признать только такое благо, которое есть одновременно и самодовлеющее, превышающее все мои личные интересы, благо, и благо для меня. Оно должно быть одновременно благом и в объективном и в субъективном смысле - и высшей ценностью, к которой мы стремимся ради нее самой, и ценностью, пополняющей, обогащающей меня самого.

Но как осуществимо это двойное условие, и не содержит ли оно в себе внутреннего противоречия? Под благом в объективном смысле мы разумеем самодовлеющую ценность или самоцель, которая уже ничему иному не служит и стремление к которой оправдано именно ее внутренним достоинством; под благом в субъективном смысле мы разумеем, наоборот, нечто приятное, нужное, полезное нам, т.е. нечто служебное в отношении нас самих и наших субъективных потребностей, и потому имеющее значение, очевидно, не высшей цели, а средства для нашего благосостояния. Очевидно, однако, что если мы можем найти удовлетворение только во благе, сочетающем эти разнородные и как будто противоречивые черты, то мы подразумеваем под ним нечто, по крайней мере, мыслимое и, в этом смысле, возможное. Когда мы о нем мечтаем, когда мы конкретно его воображаем, это отвлеченное противоречие нисколько нам не мешает, и мы его совсем не замечаем; очевидно, ошибка заключена в самих отвлеченных определениях, с которыми мы подошли к уяснению этого понятия. Одно лишь самодовлеющее благо - благо в объективном смысле - нас не удовлетворяет; служение даже абсолютному началу, в котором я сам не участвую, и которое не красит и не согревает моей собственной жизни, не может осмыслить последней. Но и одно благо в субъективном смысле - субъективное наслаждение, радость, счастье - тоже не дарует мне смысла, ибо, как мы видим, всякая, даже самая счастливая жизнь отравлена мукой вопроса “для чего” не имеет смысла в самой себе. То, к чему мы стремимся, как к подлинному условию осмысленной жизни должно, следовательно, так совмещать оба эти начала, что они в нем погашены, как отдельные начала, а дано лишь само их единство. Мы стремимся не к той или иной субъективной жизни, как бы счастлива она ни была, и не к холодному, безжизненному объективному благу, как бы совершенно оно ни было само по себе: мы стремимся к тому, что можно назвать удовлетворением, пополнением нашей душевной пустоты и тоски; мы стремимся именно к осмысленной, объективно-полной, самодовлеюще-ценной жизни. Вот почему никакое отдельное, отвлеченно-определимое благо, будь то красота, истина, гармония и т.п. не может нас удовлетворить; ибо тогда жизнь, сама жизнь, как целое, и, прежде всего - наша собственная жизнь, остается как бы в стороне, не объемлется всецело этим благом и не пропитывается им, а только извне, как средство, служит ему.

А ведь осмыслить мы жаждем именно нашу собственную жизнь. Мы ищем, правда, и не субъективных наслаждений, бессмысленность которых мы также сознаем; но мы ищем осмысленной полноты жизни, такой блаженной удовлетворенности, которая в себе самой есть высшая, бесспорная ценность. Высшее благо, следовательно, не может быть ничем иным, кроме самой жизни, но не жизни, как бессмысленного текучего процесса и вечного стремления к чему-то иному, а жизни, как вечного покоя, как самознающей и самопереживающей полноты удовлетворенности в себе. В этом заключается очевидное зерно истины, только плохо понятое и извращенно выраженное, в утверждении, что жизнь есть самоцель и не имеет цели вне себя.

Жизнь во благе, или благая жизнь, или благо, как жизнь - вот цель наших устремлений. И абсолютная противоположность всякой разумной жизненной цели есть смерть, небытие. Искомое благо не может быть только “идеалом”, чем-то бессмысленным и конкретно не существующим, оно должно быть живым бытием, и притом таким, которое объемлет нашу жизнь, и даст ей последнее удовлетворение именно потому, что оно есть выражение последнего, глубочайшего ее существа.

Благо, совершенная жизнь, полнота и покой удовлетворенности, и свет истины есть одно и то же, и в нем и состоит “смысл жизни”. Мы ищем в нем и абсолютно твердой основы, подлинно насыщающего питания, озарения и просветления нашей жизни. В этом неразрывном единстве полноты удовлетворенности и совершенной просветленности, в этом единстве жизни и Истины и заключается искомый “смысл жизни” [1,2].

(Из “Передача светильника”)

Поиски смысла жизни, как было сказано ранее, являются извечной темой живущих на Земле людей. И эта вечная тема будет существовать всегда, она волнует своим чарующим великолепием и дает возможность размышлять. Ей уделяли внимание величайшие философы нашей планеты, на протяжении всего времени ее существования. Этот вопрос, или раскрытие сути данной темы, пытались решить мировые религии и традиционная наука, и каждая нашла свой ответ.

Рассмотрим же, каким образом дзен-буддизм, одна из великих мировых религий, взглянул на этот извечный вопрос и дал своим последователям возможность обретения смысла жизни.

Дзен (кит. Чань, сокращение от чань-на, транслитерации санскритского термина дхьяна, или его палийского аналога джьянана, означающего “медитация” ) является названием для буддийской школы Махаяны, возникшей в Китае и практикующей медитацию в позе лотоса (яп. Дзадзен; кит. Цзо-чань), а также использующей коаны (кит. Гун-ань) в качестве средства для достижения просветления – “cатори”. В религиозной и духовной истории Азии дзенские школы, дзенский опыт и дзенское просветление занимают необычайно важное место. В силу его духовной и человеческой глубины Дзен привлекает к себе все большее внимание людей [3].

Дзен-буддизм по-своему взглянул на вопрос о смысле жизни отдельного человека. Если ознакомиться с книгой Д. Т. Судзуки “Наука Дзен – Ум Дзен”, то пытаясь постигнуть самую суть произведения, мы увидим, что Дзен дает величайшую возможность – саморазвития и постижения мира. Дзен дает шанс человеку познать себя и окружающий его мир, скинуть пелену, находящуюся у него на глаз, ощутить себя птицей, летящей над водопадом, или облаком мирно плывущим по небу, когда дух выходит из телесной оболочки [4].

Сущность дзен-буддизма состоит в том, чтобы научиться по-новому, смотреть на жизнь. Если мы хотим постичь сокровенную природу дзена, мы должны оставить все наши обычные умственные привычки, которые определяют нашу повседневную жизнь, мы должны попытаться обнаружить какой-нибудь другой способ оценки вещей и себя, или, другими словами, посмотреть, всегда ли удовлетворяет наши нужды старый привычный способ [5].

Если нас почему-то не удовлетворяет эта жизнь, если в нашем обычном способе жизни есть нечто такое, что лишает нас свободы в самом высшем смысле, мы должны стремиться найти то, что даст нам чувство совершенства и удовлетворения. Дзен предлагает сделать это для нас и заверяет, что мы приобретаем другое мировоззрение, в котором жизнь примет более свежий, более глубокий и более удовлетворяющий аспект. Такое приобретение, однако, является действительно естественно – величайшим умственным катаклизмом, с которым только может встретиться человек в своей жизни. Это нелегкая задача, но кто сказал, что поиски будут легки, а цель рядом. Она представляет собой своего рода “крещение огнем”, при котором человек должен пройти сквозь бури, землетрясения и горные обвалы [5].

Такой новый взгляд на отношение к жизни и ее смыслу, к миру, японцы, изучающие дзен, называют “сатори”. Фактически это синоним “просветления” (ан-уттара-самяксам-бодхи), слово которым пользовались Будда и его последователи. “cатори” поистине является альфой и омегой Дзен-буддизма. Дзен, лишенный “сатори”, походит на солнце, лишенное света и тепла. Дзен может лишиться всей своей литературы, всех монастырей и всего своего убранства, но до тех пор пока в нем есть “сатори”, он будет вечно жив.

“Сатори” можно определить как интуитивное проникновение в природу вещей, в противоположность аналитическому и логическому пониманию этой природы. И разве не является вечным стремлением человека познать окружающий его мир, узнать тайны бытия и своего существования, а ведь именно этот вечный поиск ответов на данные вопросы и является, для некоторых людей или общин, смыслом их бытия. Практически это означает открытие нового мира, ранее неизвестного смущенному уму, привыкшему к двойственности. Иными словами, “сатори” представляет на весь окружающий мир в совершенно неожиданном ракурсе. Это – таинство и чудо, но, по словам учителей дзена, оно происходит каждый день. Таким образом, познать “cатори” можно, только один раз испытав его. Описывать ощущения, которые возникают при этом не представляется возможным, ибо это сравнимо с тем, как если бы слепцу художник пытался объяснить всю прелесть его картины, игру красок и собственных набросков.

Более или менее отдаленно и приблизительно его можно сравнить с решением трудной математической задачи, когда вы внезапно видите простой ответ, который был скрыт от вас, или с великим открытием, или с тем, когда мы находим выход из самого тяжелого положения: т.е. “cатори” походит на то состояние когда вы видите проблему не по частям, но целиком, и ваше состояние походит на горный ручей бегущий с гор, на лавину, крушащую все на своем пути, – это и есть, “сатори”. Но это относиться только к умственному аспекту “сатори”, которое в связи с этим неизбежно страдает неполноценностью и не затрагивает самих основ жизни, которая представляет собой одно неделимое целое. “Сатори” в дзене должно быть связано с самой жизнью в целом, так как то, что предлагает дзен, есть “революция” в сознании человека, его переосмысление собственного бытия и отношения его к миру, а также переоценка в плане духовного единства. Решение математической проблемы кончается с ее решением: оно не накладывает отпечатка на всю нашу жизнь. Так же обстоит дело и со всеми другими частными вопросами, практическими или научными, - они не затрагивают жизненной основы индивидуума. Но достижение “сатори” - это перестройка самой жизни. Когда оно действительно имеет место, следует сказать, что имеется множество подобий его – оно коренным образом изменяет моральную и духовную жизнь человека, обогащая и внося порядок в нее [4].

Когда одного учителя спросили, в чем состоит суть буддизма, он ответил: “у ведра отламывается дно”. На языке религии такое духовное расширение всей жизни человека называется “обращение”.

В основном буддизм имеет дело скорее с разумом, чем с эмоциями, и его доктрина просветления резко отличается от христианского “пути спасения”. Дзен как одна из школ Махаяны, естественно, содержит немного того, что мы можем назвать трансцендентальным интеллектуализмом, который идет за пределы дуализма логического мышления. Образно выражаясь, “сатори” - это “распустившейся цветок ума”, “устранение преграды” или “умственного сознания”.

Все это означет не только очищение канала, который до этого по той или иной причине был засорен, что мешало свободной, беспрепятсвенной работе механизмов с максимальным использованием их внутренних ресурсов, но и с устранением преграды открываются новые перспективы, безграничные и бесконечные. В связи с тем, что жизнь таким образом становиться свободной и в своих творческих проявлениях, чего нельзя сказать о времени, предшествующем пробуждению, она исполняется безграничной радостью, достижение которой является вцелью дзен-буддизма. Это часто приравнивают к “отсутствию интереса и скудности цели”. Но согласно учителям дзена, доктрина “отсутствия достижения” касается только субъективного отношения ума, который идет за пределы органической мысли. Дзен не отрицает этических идеалов, а также не идет за их пределы: это просто внутреннее состояние сознания вне связи с его объективными законами причины и следствия.

Цветок распускается сам, вследствие своей внутренней необходимости, точно так же внутреннее откровение должно явиться результатом собственной внутренней зрелости. В действительности то, что вызывает “cатори”, находиться в разуме. Вот почему, когда час пробъет, все что там находилось взрывается как вулкан, или вспыхивает как молния. Дзен называет это “возвращением домой”. Если последователи говорят: “Теперь ты нашел себя, с самого начала от тебя ничего не было скрыто. Это ты был слеп в это отношении. В дзене нечего объяснять нечему учить в смысле увеличения познаний человеком. Если вы черпаете знания изнутри, они действительно ценны: чужая голова всегда будет чужой головой”.

Не достигнув “cатори”, никто не может постичь тайны дзена. Это внезапное откровение новой истины, о котором человек не мог даже и мечтать. Это своего рода умственное крушение, которое неожиданно опрокидывает старые умственные нагромождения. “Сатори” приходит к нам неожиданно, когда вы чувтствуете, что исчерпали все свои внутренние силы. На языке религии - это новое рождение, а в аспекте морали – это пересмотрение своего отношения к миру. Он предстает теперь в совершенно новом свете, в котором исчезает вся убогость двойственности, называемая в буддизме иллюзией (майей), которая порождена заблуждающимся разумом (тарка).

“Сатори” имеет место, когда вечность выливается во время или приходит в столкновение со временем: другими словами, что в конце концов то же самое, когда время появляется из вечности. Но поскольку дзен интересуется не столько умозрительностью, сколько так называемым “экзистенциальным мышлением”, “cатори”, как утверждают, имеет место быть тогда, когда сознание достигает состояния “одной мысли”. Санскритское слово “коана” означает как мысль, так и мгновение. Когда время сводится в абсолютной точке без протяженности, мы имеем “абсолютное настоящее” или “вечное теперь”.

С точки зрения экзистенциального мышления это “абсолютное настоящее” не является абстракцией или логическим “ничто”: наоборот, это есть живая, творческая реальность. “Сатори” – постижение этого факта. Ученые-буддисты часто определяют “итнэн” – одну мысль, как точку зрения, не имеющую ни прошедшего, ни будущего, другими словами “итнэн” начинается там, где вечность выливается во время, когда происходит это мимолетное событие его называют “cатори”. В этот миг, человек постигший “cатори”, видит мир в совершенно другой форме. Он воспринимает его не по частям или фрагментам, но целиком, видя замысел Творца. Перед человеком открывается та “закрытая дверь”, которую нельзя увидеть в обычном состоянии бодрствования. Происходит “ломка” сознания и привычных стереотипов, человек в один миг постигает сущность своего бытия. Фактически это и есть тот самый момент, что означает жизнь саму по себе[5].

4 Право человека на смерть

Вопрос о том имеет ли человек право на смерть, задан достаточно давно, однако только в 20 в. этот вопрос прозвучал как “гром среди ясного неба”. И на то было много причин, одна из которых, увеличение зависимости человека от техники и существующего научно-технического прогресса. Человек, по сути, является жалким существом, которое всю сознательную жизнь идет по краю пропасти, находясь на грани между жизнью и смертью. Эта грань достаточно зыбкая и может в любой момент исчезнуть. Что собою представляет сегодняшний человек – это существо, которое, как правило, работает в течение всей своей жизни, дабы прокормить себя и семью, имеет массу различных комплексов, неврозов и состояние стресса. Так или иначе, все эти факторы оказывают психофизиологическое влияние на любого человека.

Вспомнив Альбера Камю, этого великого философа, и хирурга человеческой личности, можно увидеть насколько абсурдно существование человека, жизнь индивида – абсурд, а он этого не замечает [6]. И вопрос права человека на смерть непосредственно связан со смыслом человеческой жизни. В зависимости от того как человек решит для себя этот вопрос, будет зависеть его дальнейшее существование в мире, его коэволюция с социумом, а также возможность душевного равновесия и физическое состояние человека.

Но вопрос не в том совершит ли он этот акт самоуничтожения, вследствие осознания собственной абсурдности и никчемности, когда прожитые годы, быть может прошли зря, а в том, имеет ли право человек на свою смерть. Причем необходимо сразу оговориться, что смерть может быть для человека как телесная, так и духовная. Но этот аспект зависит от конкретного человека, ибо многие задумываются лишь о наступлении смерти телесной, хотя куда более важна, да и пожалуй, страшна более смерть духовная.

Так, если это мирянин, то вряд ли он задумывается о духовной стороне, затронутого нами вопроса, хотя это зависит от конкретной личности. Проблему права человека на смерть можно рассмотреть с разных сторон, допустим с точки зрения религии и через призму прав человека, установленных международным законодательством, с точки зрения философии и мифологии и т.д.

Имеет ли человек право на смерть? Этот вопрос по-разному рассматривается в различных религиях мира. Если посмотреть на проблему через призму Христианства, то мы увидим, что человек, по сути, имеет лишь право служения Творцу, но он –человек, не имеет никакого права на собственную смерть, ибо он себя не творил. Человек создан Богом, и не вправе распоряжаться своей телесной оболочкой. Вечное служение, которое будет вознаграждено, вот удел человека.

Прежде чем человек совершает самоубийство, этому моменту предшествует обстоятельство внутреннего противоречия, война внутри души [7]. Быть может этот человек не нашел себя, или в его жизни произошла трагедия, но так или иначе трагедия человека и его существования налицо, возможно в этом виноват социум, который не дал возможности гармонично развиваться личности. И в момент совершения самоубийства, ураган чувств или же полная пустота, творит свой сюжет смерти, в душе этого человека [8]. А далее следует момент истины. В это время человек может либо остаться в живых, если взглянет на проблему с другой стороны, и поймет что его смерть ничего не решит, либо закончит свое телесное существование в этом мире, не найдя для себя выхода из сложившейся ситуации. Но от этого ответственность человека за свою смерть не становиться меньше перед Богом. Совершившие акт суицида, совершили тяжелейший грех пред Богом, и ничто не искупит их вину. Причем этот аспект проходит во многих религиях в том числе и в Христианстве, а также в таких как религиях мира как Буддизм, Ислам и т.п., но существует ряд религий в которых человек может, а в некоторых случаях должен совершить жертву во имя своего Бога. И такая религия дает человеку право на смерть, предлагая ему новую жизнь в царстве теней.

Взглянув на возможность человека лишить себя жизни со стороны сегодняшнего дня мы увидим, что закон некоторых стран оставил человеку такую возможоность, если человек сам не в состоянии совершить это. Так если человек смертельно болен и не хочет или просто не может больше существовать в этом мире, сейчас он может подать прошение на собственное умертвление. Одним может показаться этот акт просто кощунственным, но они же не могут почувствовать все те страдания, которые, быть может, испытывает человек обрекающий себя на путь ведущий к Танатосу. Или представим человека каждый день выполняющего рутинный труд. В один прекрасный день он может войти в такое состояние, когда он осознает, что ему просто незачем жить, т.е. решение это непосредственно связано с вопросом о смысле жизни этого человека. Это тот самый луч средь тьмы к которому идет человек, та его путеводная звезда, потеряв которую он будет блуждать в царстве тьмы, и в конце концов решиться на свою смерть и будет молить Анубиса забрать его или сам придет к нему.

Человек сам волен, решать жить ему в этом мире и испытывать радость, моменты страдания от самого процесса жизни, или же покончить с этим миром. Ведь многие народы не скорбят, когда человек уходит из этого мира, ибо они знают, что закончила свое существование лишь его телесная оболочка. В Индии существует понятие “Колесо Сансары” это цепочка перерождений каждого человека. В зависимости от того, как человек прожил свою жизнь, будет зависеть его будущая жизнь [9]. Поэтому в Индии, Китае или Японии когда человек уходит в страну теней, к этому относятся как к очередному этапу в вечном беге времени [10].

В Древнем Египте люди верили в жизнь после смерти, о чем свидетельствуют многие факты из жизни египтян, в частности в могилу или саркофаг с умершим клали предметы быта, оружие и т.п., т.к. верили, что человека ждет второй этап его жизни [11]. Но это показывает лишь отношение окружающих к смерти данного индивида. Самоубийство может быть оправдано лишь самим человеком, но не религией или моралью. Хотя иногда и мораль оправдывала этот акт.

В Японии, чтя традиции и уважая их, самурай, в определенных ситуациях, мог совершить “харакири” (вспарывание живота с помощью специального ритуального ножа, причем обряд выполнялся, как правило, в одиночестве, давая возможность остаться в предсмертный час наедине со своими мыслями), “харакири” также совершали японские женщины когда их унижали, таким образом семья погибшей избегала всеобщего позора. Примером самоубийств может также служить Индия, где женщины не раз уничтожали себя в самосожжении.

Рассмотрев проблему с разных сторон и обозначив причины самоубийства, причем перечень можно продолжать до бесконечности, мы приходим к выводу, что человек имеет право на собственную смерть, но не с точки зрения религии (традиционных направлений), ибо совершая этот акт, человек совершает тяжкий грех перед Богом.

Заключение

Мы рассмотрели одни из самых важных и волнующих вопроса человечества. Вопрос о смысле жизни человек задаст себе так или иначе, ибо только душевно-больной или младенец не в состоянии задать себе этот вопрос, даже не сам человек сттавит пред собой эту волнующую тему, но она сама прорывается сквозь пелену сознания и будней. И проснувшись ночью, как говорил А.П. Чехов, человек вдруг видит, осознает всеми клетками своего серого вещества, что жизнь то прошла, а зачем, зачем он жил.

Как было ранее сказано, поиски ответа иногда куда более волнующие чем решение других насущных проблем философии. Ведь многие просто живут, прожигая свою жизнь, без цели. Вопрос лишь в том является ли та самая цель смыслом жизни. Надо признать что есть два смысла жизни, первый – который подойдет всем, и его ищут многие философы и ученые мира, и второй – это смысл жизни отдельного индивида, но с точки зрения, например С.Л. Франка, это скорее средство для достижения абсолюта. Однако для конкретного маленького человечка эта цель его жизни и является смыслом его бытия, он не осознает что его цель только средство. Поэтому ставя вопрос о смысле жизни, философ или ищущий ответа, прежде всего должен определить в каком аспекте он будет вести поиск, иначе он будет блуждать в лабиринте терминов, натыкаясь на стены противоречий.

Имеет ли человек право на смерть? Кто вправе давать такой ответ. Да, религии мира могут определить правила морали и действий для индивида, которые такие как великий Ницше превратят в пух, но человек, прежде всего, должен сам для себя определиться с ответом, ибо вопрос о собственной смерти это вопрос только этого человека и никто не вправе дать ему заранее придуманный ответ, даже великолепно обоснованный. Ответ на этот вопрос лежит в глубинах самого человека, вопрос лишь в том, что он изберет, путь странника в страну теней долог и краток, и только Харон помогает ему добраться к ней, но ушедшие туда вряд ли вернутся. Пойдешь ли ты этим путем ранее предначертанного срока решать тебе.

Список использованной литературы

1. Франк С.Л. Собрание сочинений. – М.: Русская философия, 1990. –
2. Алексеев П.В., Панин А.В. Хрестоматия по философии: Учебное пособие – М.: ТЕИС, 1996.- 416 с.
3. Дюмулен Г. История Дзен - буддизма. Индия и Китай. – С.П.: ТОО “ОРИС”, ТОО “ЯНА-ПРИНТ”, СПб, 1994. – 336 с.
4. Судзуки Т. Наука Дзен – Ум Дзен. – К.: “Пресса Украины”, 1992. – 176 с.
5. Дзенгаку дайдзитэн Дзенская Энциклопедия. – Токио: Университет комадзава. Т. 1-3, 1978.
6. А. Камю. Миф о Сизифе Эссе об Абсурде.. http://kulichki-koi.rambler.ru/inkwell/special/filosofy/kamu.htm
7. Фромм Э. Бегство от свободы; Человек для Себя/ Пер. с англ. Д.Н. Дудинский; Худ.обл. М.В. Драко. – Мн.: ООО “Попурри”, 1998 – 672 с.
8. Салливан У. Тайны инков: Мифология, Астрономия и Война со временем. – М.: Вече, 1998. – 512 с.
9. Сомадева Океан Сказаний: Избранные повести и рассказы / Пер. с санскр. – М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 1998.- 544 с. – (Библиотека восточной литературы)
10. Хэнкок Гр. Следы богов. В поисках истоков древних цивилизаций / Пер. с англ. – М.: Вече, 1998. – 496 с.
11. Бьювэл р., Джилберт Э. Секреты пирамид. Созвездие Ориона и фараоны Египта. – М.: Вече, 1998. – 368 с.

Сейчас я понимаю что смысл жизни в самой жизни, прав был мой отец. Да могут быть цели, но общий смысл просто в самом процессе жизни.